Поэтому от интересующихся пространством людей  не приходится ожидать систематического обращения к “какой-то” географии, либо в силу маргинального положения географии отечественной,  либо в силу того, что основная их работа ведется в рамках другой дисциплины.  Географическое (пространственное) знание – и в том виде, в каком оно продуцируется у нас, и в виде сильных западных теорий – остается в некоторой изоляции, оно не так востребовано, как оно того заслуживает.

Интервью с директорами проекта “TEACHING THE SPATIAL TURN: CRITICAL CONCEPTS FOR A GLOBALIZING WORLD” Еленой Трубиной (Уральский Федеральный Университет) и Бенджамином Коупом (Европейский Гуманитарный Университет и галерея современного искусства Zacheta). Проект был финансово поддержан в рамке HESP Re-SET (Higher Education Support Project, Regional Seminar for Excellence in Teaching) Института Открытого Общества, но после года работы закрыт донорами (весной 2011 года).

Как бы вы описали восприятие донорами и экспертами HESP тех подходов и вопросов, которые мы называем «пространственным поворотом», по отношению к более традиционным дисциплинам, исследующим пространство? В чем заключался главный аргумент «против»?

Елена Трубина: Я бы разделила (и противопоставила) восприятие включаемой в “пространственный поворот” проблематики донорами, экспертами, включенными в донорские структуры, и независимыми экспертами. Начну с первых. Транслируя реакцию доноров на наш проект, лица, вовлеченные в обсуждение программы нашей работы на второй год, использовали слова “слишком постмодернистский и сложный текст”. При этом экспертиза нашего проекта со стороны HESP-ReSET претерпела эволюцию от научно-педагогической экспертизы в сторону экспертизы зависимой, т.е. осуществляемой в условиях серьезной угрозы закрытия всего проекта HESP-ReSET донорами. Все мы действуем в условиях сильных институциональных ограничений, и понятно, что иногда мы лишь вынуждены транслировать то, что вынуждают нас обстоятельства. Но характер взаимодействия с нами старого (сейчас его состав изменился) комитета экспертов продемонстрировал серьезную слабость самой организационной структуры данной спонсорской организации. Судьбу нашего проекта решали люди, более озабоченные не инвестициями в поддержание образования в регионе, в том числе и посредством нашего проекта,  но тем, что HESP в целом сильно лихорадило (и судьба его еще не решена: нового конкурса в этом году не было). С другой стороны, у менеджеров HESP-ReSET, более точно представляющих именно нашу ценность, не было возможности и “административного ресурса” повлиять на принятое комитетом решение. Что же касается независимых экспертов, их мнение было единодушным: “Замечательно, что вы взялись за такое сложное дело!” Ирония в том, что одна из американо-британских географов Линн Стеэли (Lynn Staeheli), вошедшая в нашу команду тьюторов, ведет проект, посвященный противоречивой роли донорских организаций в жизни “целевых” стран. Грустный рассказ о коллизиях по поводу “слишком постмодернистского” пространственного поворота” мог бы составить интересный случай. Наш отказ от слепого воспроизводства концептуальной (“демократия”, “толерантность”, “глобальное здоровье”) и педагогической (“демократия в аудитории”, “каждое занятие – шанс для студенческого исследования”) риторики, соединенный с высоким уровнем теоретической проработки той проблематики, что мы намереваемся продвигать, обернулся неуспехом у доноров.

Бенджамин Коуп: Я бы сказал, что доноры не приняли логику проекта. Та версия проекта, которая получила финансирование, концептуально была культурной географией, или знанием о разных культурных формах в разных пространствах: во Франции любят чеснок, в Англии – чай с молоком, и т.д. Проблемы начали возникать, когда мы начали создавать более строгие теоретические основы проекта и исследовать пространства как более сложные конфигурации социокультурных отношений. Одна из причин заключается в том, что размышления о том, каким образом производится пространство, повлекли бы за собой и вопросы о том, как проекты типа HESP влияют на адресуемые ими пространства. Являются ли стандарты мастерства преподавания, – которое, согласно установкам HESP, дефицитно в постсоветских университетах – одинаковыми везде? Как это связано с неравномерной социально-экономической властью академии (как в проектах HESP противопоставляются неоплаченная работа во время каникул исследователями из бывшего СССР и оплачиваемая работа во время каникул экспертами «с Запада»)? Другая проблема состоит в том, как назвать такой тип интеллектуальной работы или дисциплину – критические пространственные исследования? – и как представлять его поле в связных, доступных для понимания терминах.

Тогда может быть в нашем контексте институционализация «пространственного поворота» не стоит усилий? Взамен можно развивать более узкие программы, в том числе в альянсе с традиционными дисциплинами? И можно ли вообще говорить, что HESP ReSET “Teaching Spatial Turn” был нацелен на то, чтобы решать задачу такой институционализации?

Елена Трубина: В России шансы такой институционализации в любом случае весьма скромны. По новым нормативам Министерства образования (так называемые Федеральные государственные стандарты второго поколения), шанс открыть какую-то программу у тебя есть, если ты впишешь ее в одно из существующих “направлений подготовки”, т.е. в “культурологию”, “социологию”,  в “управление”, либо в “географию”. Последнее, кстати, числится среди естественных дисциплин. Утверждение и “обкатка” программ отмечены сильной двусмысленностью. Программы, с одной стороны, должны быть сориентированы на рынок образования, а с другой стороны, должны получить лицензию министерства, а для этого воспроизводить формулировки стандартов, описывающие компетенции и результаты обучения в рамках всего направления – “социологии” или “культурологии” или чего-то еще. Остро стоит и проблема ресурсов: мало новых книг на русском языке, переводов фундаментальных текстов, практически нет возможности приглашать на разумных условиях сильных специалистов из других вузов (и тем более из-за рубежа). Но с подобными проблемами сталкиваются многие коллеги, пытающиеся уйти от жесткой дисциплинарной матрицы. Так что я бы не сказала, что кто-то – особенно против именно  ”пространственного поворота”: дело в том, что наше сообщество пытается эту проблематику популяризовать в условиях двойного давления на образование и науку: кризис неолиберального капитализма, соединяющийся со сверхцентрализованным авторитаризмом. Утешает то, что тексты, которые “поворот” задают, предоставляют нам язык и идеи для анализа этого давления.

Бенджамин Коуп: Мыслители, чья работа мне интересна, вышли из разных дисциплин. Сюда можно отнести антропологию, географию, политологию, региональную политику, городское планирование, социологию, гендерные исследования, исследования танца, музыкологию, архитектуру, и т.д. Как исследователь я также хотел бы больше знать о дисциплинах как право, экономика, политика Европейского Союза, и т.д., а также проводить больше времени в работе с локальными источниками и в поле (и, исследуя, и делая интервенции), чтобы лучше понимать сложную динамику различных пространств. Таким образом, я и сожалею об отсутствии у меня каких-то дисциплинарных навыков, и понимаю срочную необходимость более изобретательной междисциплинарности. Тогда главный вопрос в том, каким образом соотнести пространственное критическое мышление, как с существующей академической инфраструктурой университетов региона, так и с развитием гибридных форм, делающих возможным более предпринимательское изучение пространственных конфигураций. Другими словами, я сдержанно отношусь к узким попыткам соотнести этот тип работы с какой-то уже существующей дисциплиной, и, в то же время, вопрос называния этого типа работы самостоятельной дисциплиной также кажется проблематичным.

Елена Трубина: В целом, конечно же, наш проект в рамках HESP-ReSET и не мог решить задачу институционализации гибридной междисциплинарной программы. Политика HESP-ReSET скорее – способствовать сохранению/развитию уровня преподавания фундаментальных дисциплин на первых четырех курсах отдельных вузов. Что касается возможностей реализации такой программы на уровне магистратуры, то здесь возникает проблема ее “покупателей” как среди потенциальных работодателей, так и слушателей. Что такое “маркетинг” – понятно: закончи такую магистратуру, и кусок хлеба с маслом тебе обеспечен. А кому, в своей стране, ты предложишь свои навыки критического анализа социальной сегрегации либо сложностей продвижения культурных индустрий? Менеджеры HESP понимают, что каждый из нас работает на конкретных факультете и кафедре, а потому неминуемо встроен в существующие административные иерархии и дисциплинарные разделения. Междисциплинарность, если она для кого-то представляет интерес, тем самым смещена в область индивидуальных выбора, ресурсов, рисков. Последнее особенно важно. По своему опыту общения на междисциплинарных конференциях знаю, что “поставив” на междисциплинарность, молодой преподаватель и ученый рискует не стать “своим” ни в одном дисциплинарном сообществе, что может обернуться и психологическим дискомфортом и иными “минусами”. Добавьте к этому скромные перспективы карьерного роста молодых преподавателей в большинстве вузов, где лидирующие посты занимают люди, либо жизнь потратившие на переизобретение вверенных им дисциплин (в лучшем случае) либо безнадежно отождествившиеся с провинциальными версиями “своих” дисциплин (в худшем). Иными словами, с моей точки зрения, реализации такого проекта в большинстве восточно-европейских стран в обозримом будущем не произойдет. Если говорить о тех местах, где осмысленные  речи о пространстве звучат, то, по-моему, вот какой прогноз оправдан. Архитекторы и культурологи  продолжат пространство типологизировать (от сакрального до интимного). Социологи останутся верны городскому пространству. А географы (только что был разговор с коллегой в МГУ), хотя и понимают, что будущее за новой социальной географией, будут продолжать воспроизводить, прежде всего, географию физическую либо экономическую. Но в заведомо “нейтральных” ее версиях.

А в целом можно ли видеть какой-то поворот в том, что за последние 10 лет в регионе HESP пространственными исследованиями стали заниматься люди, не имевшие до этого никакого профессионального отношения к феноменам пространства? Прежде всего, речь идет о городских исследованиях. Если да, как бы вы объясняли его условия возможности, где бы искали его корни? Можете ли сейчас назвать его наиболее ценные результаты (и феномены и тенденции)?

Бенджамин Коуп: Как иностранец, старающийся быть в курсе работы, сделанной на разных языках в регионе, я не думаю, что я самый компетентный человек, чтоб ответить на этот вопрос. Тем не менее, я удивлен твоим утверждением о пространственном повороте в регионе. Скорее я продолжаю разочаровываться в недостатке работы, которая стремилась бы располагать локальные социальные феномены в отношении к более широким пространственным конфигурациям или использовала бы локальные пространственные феномены для того, чтоб поставить под вопрос универсалистские утверждения теории. Для меня, прежде всего, работа критических географов и антропологов глобализации должна стать точкой отсчета для возрождения социальных исследований и активизма в нашем регионе, а внимание к именно таким мыслителям или переводы их работ кажутся скорее редкими. Добавлю, что Восточная Европа часто игнорируется теми, кто работает с закономерностями социально-пространственных изменений. На мой взгляд, большинство исследований о пространствах, сделанных в регионе, находится в рамках традиционных дисциплинарных конвенций. К примеру, наиболее интересные вещи, связанные с вопросами пространства, проводятся скорее не университетами, но арт-институтами. Это также является проблематичным, т.к. несмотря на творческие попытки художников, условия производства арт-мира создают очень специфическую и специфически ограничивающую дисциплинарную рамку. Обещающим противоположным примером кажется Laboratorium, журнал, который стремится к тому, чтобы соединять эмпирические социальные исследования с экспериментальным критическим мышлением. Характерной попыткой открыть новую парадигму можно считать даже то, что первый номер журнала стремился сравнивать социальные трансформации в бывшем СССР и в пост-авторитарной Латинской Америке. Журнал был основан американскими донорами и выходит на русском и английском языках в Сети. Пока, наверное, рано говорить о степени, в которой он открывает потенциал для многополярных социально-пространственных исследований, но уже сейчас он выглядит обещающей инициативой. У меня есть чувство, что сейчас возникает больше инициатив такого рода, как, например, киевский журнал Спільне, и открывать, консолидировать и стимулировать их – впечатляющий и стоящий вызов.

Елена Трубина: Вопрос о профессиональном и непрофессиональном отношении к феноменам пространства – очень и очень интересный. В пору, когда все меньше и меньше молодых людей избирают для себя профессии исследователя и преподавателя, стоит, вероятно, подразделить его на три. Во-первых, вопроса дисциплинарных полномочий и дисциплинарной открытости. Во-вторых, вопроса о том, какие профессиональные перспективы навыки пространственного анализа открывают перед их обладателем. И, в-третьих, вопроса о том, как занимающиеся пространством исследователи, журналисты, художники и преподаватели  могут быть интересными друг другу. Учитывая общую тему разговора, остановлюсь здесь только на первом. Профессионально  пространство изучают, прежде всего, географы, и западным коллегам-географам проще, чем нам, в том отношении, что к всеядности их дисциплины (здесь я говорю, прежде всего, о human geography) все уже привыкли. Нет, наверное, ни одной модной и важной темы (сопротивление, аффект, тело, креативность, мобильность, медиа, эмоции, память, сети, акторно-сетевая теория, разновидности капитализма), по которой не были бы сделаны десятки докладов на конференциях AAG, RGS и иных. При этом происходит следующее: на что бы в сегодняшнем социально-гуманитарном знании  ни “положили глаз” географические дисциплины, они осуществляют нехитрую экспансию,  соединяя предмет своего интереса и “географии” (во множественном числе). Так и появляются географии аффекта, памяти – далее по списку. При этом понятно, что экономический географ и культурный географ опишут и сопротивление капитализму и разновидности капитализма по-разному. Но все же, у них будет общий предмет разговора и, что немаловажно, они будут обсуждать общую литературу (англоязычные географы – еще и большие мастера жанра обзоров и рецензий). В итоге это большое профессионально-дисциплинарное поле живет насыщенной жизнью, тоже, конечно, отмеченной враждой и ревностью (скажем, между географами физическими и “гуманитарными”), но коллеги – в силу отмеченного выше обстоятельства – хорошо владеют результатами исследований в других дисциплинах и невероятно открыты новым ветрам.

В России  такая экспансионистская логика реализуется, прежде всего, социологией. У нас есть социологии всего – здоровья, личности, управления, гендера. Есть и социология пространства. Но, в отличие от описанного мною выше, как правило, эти социологии -  не векторы соединения дисциплинарного знания с общими тенденциями социальной и гуманитарной науки. Здесь многое завязано на кафедры, учебники, ученые советы – инертную дисциплинарную структуру хронически недофинансируемой академии. Мне трудно объяснить, что именно побуждает исследователей с прочным индивидуальным именем говорить, писать,  публиковаться от имени “целой” дисциплины. Может быть, это “подсаженность” многих на статус побуждает авторитетно изрекать суждения от имени некоторой дисциплины, а не искать свой голос. Вам есть дело до того, в какой дисциплине работают Нил Смит, Эрик Суигенду или Дэвид Харви? Мне – нет. В то же время я работаю на кафедре, где трое коллег мыслят себя создателями отдельных, в данном случае философских, дисциплин. Научная молодежь повсеместно “дисциплинируется”, в лучшем случае приобщаясь к продуктивной дисциплинарной оптике, в худшем компенсируя своему руководителю неудачи по части статусных притязаний. Поэтому от интересующихся пространством людей  не приходится ожидать систематического обращения к “какой-то” географии, либо в силу маргинального положения географии отечественной,  либо в силу того, что основная их работа ведется в рамках другой дисциплины.  Географическое (пространственное) знание – и в том виде, в каком оно продуцируется у нас, и в виде сильных западных теорий – остается в некоторой изоляции, оно не так востребовано, как оно того заслуживает.
Результаты, тем не менее, есть и они обнадеживают. Я бы назвала здесь систематическую работу ряда независимых социологических центров, и прежде всего Питерского (В. Воронков, О. Паченков) и Иркутского (М. Рожанский) по картографировованию регионов и городов и по сплочению сообществ вокруг исследований городов и регионов. Такие книги, как “Байкальская Сибирь: фрагменты социокультурной карты”, и разнообразная работа питерцев по соединению художественных и исследовательских практик заслуживают большей известности. Интересный анализ глобальных городов ведется на кафедре географии мирового хозяйства географического факультета МГУ (Н. Слука). Плодотворную работу по популяризации идей российских географов о культурном ландшафте ведут В. Каганский и Д. Замятин. Так, Д. Замятин развивает собственную версию гуманитарной географии, работая с разнообразными культурными образами земного пространства. Возможно новые политические ветры, подувшие в России в декабре 2011, приведут к складыванию и критической географии, лидеры которой, как минимум, опишут специфически-российскую разновидность капитализма. В этом смысле очень обнадеживает, что среди организаторов митинга на Болотной 10 декабря в Москве был Дмитрий Орешкин – ведущий научный сотрудник Института географии РАН.

Бенджамин Коуп: Как и Елена, я тоже думаю о ветрах перемен, и был бы рад, если бы в России случился географически направляемый протест, но оптимизма у меня не много. Ответом на озадачивающую скорость циркуляции капитала становится укрепление национального государства как основной территориальной единицы. Каждая нация становится мгновенно сравниваемым набором цифр, о котором судят с высоты рейтинговых агентств и, таким образом, вопрос актуальных социально-пространственных различий исчезает.

Елена Трубина: Я согласна с тобой, Бен, но в то же время в России именно перемены, т.е. всплеск общественной активности в декабре2011-феврале2012, показали, насколько значимы социально-пространственные различия, в данном случае, внутри страны. В Сети активно обсуждается то, насколько едины (и похожи) регионы и Москва в своем недовольстве режимом, а индустриальное наследие некоторых – и прежде всего Урала – стало объектом активной апроприации.

В этом свете, в чем, вы считаете, будет заключаться политизация пространства в нашем контексте? В Северной Америке и Западной Европе пространственные/городские исследования, как правило, политизируются в духе Марксовой политэкономии, либо в духе постмодернистских «поворотов».

Бенджамин Коуп: Шуточным ответом может быть ответ: рассмотреть, как и почему пространственные/городские исследования в Америке и Западной Европе не замечают наш регион. Такой зазор в политизации – интересное место чтобы начать. Другим ответом может быть ответ, что лучше всего характеризовать наш регион не как пост-социалистический, но как регион «после нечестной приватизации». Мышление о пространствах в таком контексте неизбежно приводит нас к специфической конфигурации политического. Я имею в виду, что возможно нужно искать ответ на этот вопрос в рефлексии не только о том, как городские исследования могут политизироваться в нашем контексте, но и о том, каким образом сами пространства конституируются как политические. Ряд игроков из международных агентств, политиков, международных компаний, медиа, управляющих, экономистов, художников, предпринимателей, неправительственных организаций, экологов, фермеров, полиции/милиции, политической оппозиции, и т.д. вовлечены в процесс изобретения, отстаивания и манипулирования пространствами как политическими конструктами в разных смыслах. Поэтому нужно надеяться, что пространственные / городские исследования в регионе смогут выработать конструктивистский критический подход не только в анализе, но и в интервенциях в пространственные формации. Ведь не только пространственные исследования в регионе пытаются конституировать политическое, но также агенты всех разновидностей. Это открывает потенциал для активной политической роли для пространственных исследований. Марксистские теоретизации коммодификации пространства – и в частности того, как локальные конфигурации производятся в результате, в отношении и в противопоставлении международным отношениям – кажутся важным моментом чтобы начать. Однако проблематичные отношения между политическими и экономическими интересами в этом регионе означают, что это сложная и еще открытая задача.

Елена Трубина: Я согласна с тобой, Бен, что не стоит рассуждать о политизации исследований пространства в нашем регионе, абстрагируясь от общей ситуации в  исследованиях городского и иного пространства. После волны исследований, проведенных западными авторами в крупных восточноевропейских городах и в России в начале 1990-х (когда регион в целом и Россия в частности были “модными”), наступило почти затишье. Одна из редко обсуждаемых причин этого – сложности осуществления многомерного анализа местного контекста, включающего городскую и национальную экономику и политику. Приведу два примера. Когда в начале 2000-х немецкая коллега  Силке Ститс начала исследование стадионов и хотела предпринять экономический анализ деятельности стадиона в Лужниках, ей было строго рекомендовано забыть об этой затее. Она опубликовала в итоге только одну заметку о российских футбольных фанатах, а потом отредактировала книгу  Stadium worlds: football, space and the built environment, где разговора о России вообще не ведется. Несколько моих статей о российских городских реалиях были возвращены редакциями западных журналов на том основании, что в них недостаточно конкретных данных, в том числе цифр, касающихся финансирования крупных событий. Я желаю успеха любому автору, зарубежному либо российскому, в добывании такого рода данных, ведь без них анализ городской политики, проявлений глобализации и т.д., конечно же, будет неполным.

Политическое конституирование городского пространства разными игроками, о котором ты, Бен, упоминаешь, конечно, важно. Однако само реальное разнообразие возможных игроков (в частности, тех, что ты перечисляешь) – пока под вопросом. В России оно становится на наших глазах в эти декабрьские недели, знаменуя переход от “зачищенного от конкурентов”  к нормальному политическому пространству.

Я также согласна с тем, что вдохновленные  марксизмом исследования происходящего в городах очень важны. Я бы только добавила – переосмысленным марксизмом. Пока слишком много обсуждений происходящего российскими специалистами ведется с отсылкой к естественным законам развития, к важности органического роста городов. На самом деле совсем не понятно, обусловлены ли перемены в российских городах естественными законами развития, диктатом свободного рынка, нацеленным на повышение эффективности, либо альянсами элит. Сомневаясь в продуктивности универсальных абстрактных моделей, западные урбанисты толкуют о западных городах как примерах зависимости от международного пространственного разделения труда. Эта зависимость проявляется, в частности,  в том, что некоторые города «сдаются» на откуп транс- или национальных корпораций, а местные группы интересов, стремясь к доминированию и контролю, усиливают социальную сегрегацию.  Обсуждение происходящего в нашем регионе в таком ключе ведут, скорее, журналисты и блоггеры. В то же время нужны исследования того, как местные группы интересов обрекают одни группы горожан на постоянное «лузерство» (которое включает ухудшающуюся от размещения в городских районах вредных производств экологическую обстановку), а другие – на невозможность нормальной экономической конкуренции с внешними игроками.  Эти города – места «модульного производства» (Х. Молоч) – во-первых, зависимы от далеких  центров контроля и, во-вторых, заменимы: то производство, что можно организовать в них, возможно и в других местах. То, придут ли новые производства в данный город, зависит от наличия дешевой и послушной рабочей силы и недорогой незастроенной земли. Многие российские города отвечают этим критериям, но каковы их иные активы, чтобы позиции города в административном и экономическом торге за то, как именно его «сдавать», были более твердыми?  На какие еще ресурсы социального воспроизводства можно обоснованно рассчитывать?  Таких исследований почти не ведется, а у них имелся бы значимый политический потенциал.

Бен, исходя из твоего опыта активистских / аниматорских проектов c пространственными конфигурациями, насколько нужным тебе кажется наличие автономной сферы пространственных исследований по отношению к другим сферам знания и практики?

Бенджамин Коуп: Мой опыт активизма / аниматорства говорит о том, что эти практики возникают в рамках, проливают свет на, и расширяют сложные сети социальных, культурных, экономических, экологических отношений, из которых и создается пространство. Делая это, такие практики также создают пространства, или моменты автономии, или события, которые идут против доминирующей логики конкретного пространства. При этом организовать интервенцию, где активизм и аниматорство становятся двигателями в изменении социальных, культурных, экономических, экологических конфигураций какого-либо пространства – это сложный и продолжительный процесс. Не всегда эффекты активистских проектов совпадают с изначальной мотивацией для акции. Скорее активизм открывает динамично меняющееся поле, которое может требовать новых теоретических, политических или активистских подходов. Забота об автономии – это скорее поиск или важная и проблематичная амбиция, чем данность.

Вопросы и обработка ответов – Сергей Любимов

Январь 2012

• Tweet